Немо Никто открыл глаза, ощутив знакомую тяжесть в костях. Каждое утро теперь начиналось с этого — с хруста суставов, смутной боли где-то глубоко внутри, с медленного, мучительного возвращения в тело, которое больше не слушалось. Он был реликтом, диковинкой, последним, кто еще помнил, что такое смерть. Остальные давно забыли. Они стали вечными зрителями в собственном бесконечном спектакле.
Его жизнь теперь была этим спектаклем. Камеры, невидимые, но всегда присутствующие, ловили каждый его вздох, каждый приступ кашля, каждый момент немощной ярости. Бессмертная публика смотрела на него со смесью брезгливого любопытства и скучающего превосходства. Дряхлость и безумие стали главным развлечением эпохи, где ничего больше не удивляло.
Однажды к нему пришел человек. Не продюсер шоу и не сиделка. Журналист. В его глазах читалось нечто иное — не праздный интерес, а настойчивый, почти неуместный вопрос.
И Немо, глядя в эти глаза, начал говорить. Слова вырывались тихо, обрывочно, как сухие листья. Он рассказывал не для камер. Он рассказывал о мире, где время текло иначе. Где у всего был конец, а потому и ценность. Где страх придавал вкус жизни, а потеря — смысл любви. Он говорил о запахе дождя на асфальте детства, о боли первой утраты, о хрупком, невероятном счастье, которое знало, что оно временно.
Это была не исповедь. Это была хроника исчезнувшей планеты, последнее свидетельство о том, какими они были когда-то — смертные, несовершенные, по-настоящему живые.
